Mildegard.ru

Рассказы

Вернуться к списку рассказов
 
 
Жучки в мураве

Этой деревушки на карте не было. Никто не обозначал. Наверно, слишком маленькая. Или карта старая. Но, как бы там ни было, на берегу реки, пускающей блики во все стороны под лучами полуденного солнца; там, где эта самая река делает петлю, огибая лес, белела целая россыпь причудливых каменных домиков. Еще, аккуратно подстриженные, цвели в садах яблони. Они стояли рядками, ровненько, точно солдаты в строю. За деревушкой расстилался холмистый травяной ковер, по которому бродили рыжие коровы. А на светлеющем мелководье плескалась ребятня.
И над всем этим тянулись далеко в небе дымные ленты, а где-то не так далеко догорали расплющенные бомбардировками города…
Я смотрел на все это в бинокль и поверить не мог. Этого места будто и не касалась война!
Честно говоря, сначала я отмахнулся от этого миража. Я думал, что взглянув поближе, увижу измученные лица стариков, женщин и детей; каждый ждет кого-то с войны… в таких деревушках люди работают на износ, а малышня грызет одуванчики, потому что есть хочется… Дурень, я снова забыл о коровах!.. какие, к черту, одуванчики…

Со мной было двадцать солдат. Мы надеялись-таки догнать свою роту, от которой отбились неделю назад, когда отступали врассыпную. Двадцать пацанов, от шестнадцати до девятнадцати лет. Я, такой же рядовой, как они, пользовался авторитетом потому, что был в два раза старше. А управляться с молодежью я умел: у меня тогда уже было своих сыновей пятеро…

Мы спустились к полю и побрели по дороге. Ветер доносил до нас дымок чей-то бани; смех, плеск воды, мычание рыжих коров… Мозг, сдвинувшийся с ума от голода, придумал запах хлеба. Свеженького, горячего, с хрустящей корочкой…

В деревне, только поровнявшись с первым домиком, я зацепил ногой некстати подвернувшееся ведро и растянулся на траве. Мне показалось, я лежал невероятно долго. Над ухом прожужжал здоровенный шмелище, и я ясно видел суетящихся в мураве жучков. Шустрые и одинаковые, они бежали по одним им известным делам… При попытке вообразить все движение маленького мира разбегались, точно вспугнутые, все мысли… Ей-богу, вставать не хотелось. Но не мог же я тут развалиться. Я начал подниматься. Кто-то подал мне руку и, только я за нее ухватился, легко поднял меня на ноги.
Я встретился взглядом с высоким светловолосым парнем. Он был меня на голову выше. Непослушные блондинистые кудри торчали во все стороны, как репейник, а, подсвечиваемые солнцем, создавали вокруг головы ангельский ореол. Здоровяк смотрел на меня голубыми, по-детски удивленными глазами. Так мой младший на слона в зоопарке смотрел. Мне даже обидно стало. Чего уставился? Я тебе слон, что ли?

- Солдат… - изумленно улыбнулся он и обошел меня кругом, чтобы рассмотреть получше.

Я провожал каждое его движение очень и очень злобным взглядом. Видя краем глаза своих усталых и замученных ребят, понуро стоявших в сторонке, я глядел на этого детинушку, у которого мышцы из-под рубахи выпирали(вот уж кто, видно, не голодал в жизни никогда!), и думал: чего ж ты не в армии, орясина?!
Заметил, что стали собираться люди. И полно было среди них молодых мужчин, таких же беззаботных и пышущих здоровьем, как этот…
Светловолосый с любопытством дотронулся до моей винтовки, и я ударил его по руке. Он тут же испуганно отпрянул от меня, как от злой собаки…

- Солдат! – повторил он, но уже испуганно. И остальные подхватили: солдат, солдат!..

Сторонясь меня, как будто я мог неожиданно гавкнуть или кусить, мимо прошла старушка. Удивительное дело: старость не согнула и не изуродовала ее. Видно было, что она очень, очень старая, но шла она уверенно, а на щеках розовел румянец…
Она прошла мимо меня, ступая легко и осторожно, как лань, которую вспугнет любой шорох… и подошла к моим ребятам.

- Кушать хотите, сынки? – спросила она, дернув Ленчика за рукав.

Ребята молча закивали и без вопросов пошли за старушкой. Видимо, в ее дом все двадцать не вместились бы, поэтому их по пути быстро разобрали, увлекая кто за руку, кто за рукав…
Я так и остался стоять посреди поляны с отвисшей челюстью.
Тот самый светловолосый, все еще с опаской на меня поглядывая, сказал:

- Пойдем со мной. Ты тоже голодный ведь…

Я развел руками и пошел за ним. Через минуту он уже перестал меня опасаться и зашагал рядом.

- Меня зовут Мирослав, - сказал он дружелюбно.
- Тихон, - представился я и даже пожал ему руку…

Голодный, как зверь, я уплетал за обе щеки, глубоко наплевав на все правила хорошего тона. Грыз вместе теплый еще хлеб, зеленый лук и сало и захлебывался парным молоком(пить кроме него было нечего, и «ста граммов» никто не предлагал). Когда я спросил насчет спиртного, на меня с любопытством уставились Мирослав, его родители и двое братишек… так я и понял, ну и ладно…


Уснул я, едва сделав два шага от стола. Прямо на лавке. Поджавшись, словно пес. После долгой темноты без снов, я разлепил веки и приподнялся на локте. Тогда с меня упало тонкое лоскутное одеяло – меня кто-то заботливо накрыл.
Пока я, стряхивая остатки сна, оглядывался по сторонам, в избу вошел Мирослав, красный, как рак, и довольный, как черте-кто.
Приложившись к кувшину с молоком он лениво махнул мне рукой на баню: над деревянным домишкой с узкими, точно прищурившимися окнами вился белый дымок…
Я шел за запахом березовых дров. По пути встретил пару своих солдат. Отмытых дочиста и одетых в дареную одежду, я их и не сразу-то узнал. Все как один, довольные и красные: иди, иди, командир, попарься!..

Помнится, к вечеру я напрочь забыл, кто я, где я и зачем я здесь вообще. Плясал вокруг здоровенного костра вместе с молодежью. Меня тоже относили к этой братии: мол, не стар ты еще, не стар…
Но в ночи горизонт полыхал еще ярче. Там шла война. И мы должны были быть там.

Это был тяжелый выбор. Я понимал, что и сомневаться-то был не должен. Я солдат. Я должен защищать свою Родину. Пока я тут веселюсь и отъедаюсь, гибнут сотни таких, как я. Горят города. Враг километр за километром движется вглубь страны.
Как я могу прятаться? Как МЫ все можем прятаться? Как ОНИ все могут прятаться?
Веселиться, когда вокруг идет война? Можно? Нет?

Я мучался всю ночь. Я разрывался между настоящим и будущим.
Не в силах что-либо с собой сделать, я выбежал во двор, упал в траву и почти завыл. И вдруг… как тогда… микромир вдруг приблизился, время увязло в неведомом киселе, исчезло все – и страх, и гнев, и напрашивающиеся слезы… Я снова ясно видел жучков в мураве. Ночных, кроющихся от хищного глаза шустриков с матовыми спинками, видел сверчка, прилепившегося к внутренней стороне изогнувшейся травинки. Он стрекотал, вися вверх ногами… А над редкими цветочками, белеющими в траве там и сям, порхали бледные ночные бабочки.

Удивительный, скрытый от глаз мир. Невидимое измерение, существующее на одной со мной планете. Иная жизнь. У них глянцевые панцири, сетчатые глаза, слюдяные крылышки; у них много лапок, и они могут стрекотать, вися на травинке вниз головой…
Я заставил себя оторвать взгляд от травяного мира и подняться. Я сел на траве и посмотрел в небо. Блеклое темно-фиолетовое небо с рваными черно-серыми облаками и вспыхивающим горизонтом.
Там шла война…

Я горько рассмеялся, когда по мыслям побежали бестолковые и бесчисленные ассоциации…
Кто я? Кто тут мы все? Жуки? Знать ничего не хотим, что в мире творится? Притворяемся невидимыми? А грохнись сюда бомба, не станет ни каменных домишек, ни деревянных бань; и трава с жучиным миром тоже выгорит дотла!


Я проснулся в доме… не помню, чтобы я возвращался с ночного двора… Скрипнул кроватью и прошлепал босиком до двери… Честно говоря, привычка к сапогам и портянкам стала у меня уже так сильна, что ходить босиком было теперь непривычно и странно(а здесь все ходили босиком)… я, помнится, даже спал до этого все время в сапогах – вдруг ночью придется бежать куда под пулями… а тут – все босиком да по траве…

Я открыл дверь, и хлынувшее сверху солнце заставило меня сощуриться. Тогда сквозь цветастые блики и занавесь ресниц я увидел то, что в искаженном пятнистом свете показалось мне мистическим и колдовским: Мирослав, на ярко освещенном травяном пятачке, танцевал с мечом, а во все стороны с лезвия соскакивали мириады слепящих солнечных зайчиков… Это был танец… да, танец – настолько плавными и красивыми казались мне движения… но я почувствовал, что, начни он двигаться чуть быстрее, и танец превратится в бой.
Мирослав танцевал самозабвенно, не обращая внимания на меня, стоящего в дверях и пытающегося вернуть на место отвисшую челюсть. Он казался мне ожившей легендой… богатырь с чудесным мечом… я видел такой в музее Древней Руси. Тяжелый и грубый на витрине, сейчас такой меч порхал вокруг Мирослава, как золотистая солнечная бабочка. Казалось, он ничего не весит. Совсем. Казалось, это просто продолжение руки. Послушной, своей руки…

Я забыл о времени. Я забыл о войне. Я забыл о своих ночных мыслях. Я смотрел. Как смотрит восторженный мальчишка, а не битый войной солдат...

Но все в мире имеет конец, и, поймав последний солнечный зайчик на лезвие меча, Мирослав вернул его в ножны. Только тогда он повернулся ко мне и вопросительно кивнул…

Мне казалось, я что-то упускаю, я чего-то не понимаю, и я изо всех сил пытался от этого избавиться. Мирослава я совсем замучил вопросами. На каждый я получал спокойный и уверенный ответ. Но чем больше я узнавал, тем больше чувствовал, что опять упускаю и не понимаю что-то… Просто было здесь что-то такое, что выше, несоизмеримо выше моего понимания…

- …почему вы не воюете?! – говорил я с жаром.
- Зачем? – спокойно улыбался Мирослав.
- Но ведь они напали на нашу землю! Они жгут наши города! Неужели вы не видите, как горит горизонт по ночам? Это города горят! Это палят пушки и взрываются бомбы!..
- Что ты хочешь от нас?
- Чтобы вы сражались вместе с нами. За нашу Родину.
- Это бесполезно, - он покачал головой. – Насилие порождает насилие. Воевать вообще – глупо и бесполезно.
- Чего ты боишься? Ведь ты, по сути, такой же воин… солдат, как и я… Или только танцевать с мечом умеешь?!
- Солдат и воин – не одно и то же. Я не солдат, а ты не воин, - вот это он произнес четко и сурово, проведя между нами невидимую границу. – Я волен решать за себя сам. Ты – нет. За тебя решает приказ.
- Ты мог бы убить?! – спросил я его напрямик.
- Мог бы, - уверенно кивнул Мирослав.
- А убивал.
- Да.

Меня будто окатили холодной водой. Здоровый парень, который представлялся мне большим, но бестолковым ребенком, вдруг предстал совсем в ином свете. Он не врал. Он действительно убивал. Я чувствовал жесткость его взгляда. И я понимал, что, убив человека впервые, он не рыдал, забившись в угол, как я когда-то. Он был спокоен так же, как сейчас. Уверенный в своей правоте на все сто.

- В эту деревню приходило множество людей, которые говорили нам идти воевать, которые шли грабить, которые были солдатами, как ты. Те, у кого осталось хоть немного разума, ушли и не трогали нас больше. Те, кто бросался на нас с оружием, получили смерть… - Мирослав сделал многозначительную паузу, во время которой внимательно смотрел мне в глаза. Кажется, он заметил мое смятение… - Если я не ввязываюсь в твою бессмысленную бойню, это не значит, что я трус. Трус тот, кто просто стоит и смотрит, как над его детьми заносят меч или ставят их к стенке на расстрел.
- А что всю страну сейчас собираются поставить к стенке – это тебя не волнует?!
- Когда каждый поймет, что война бессмысленна, больше не будет войн. Война есть, пока есть солдаты. Войны нет, если есть воины.
- Воин без войны? – сказал я с сарказмом. – Танцы с мечом?
- Настоящий воин ни с кем никогда не борется, - задумчиво улыбнулся Мирослав. – Кроме собственных демонов. Вот в тебе их несметные полчища. Они – твой страх. Ты не можешь сказать войне НЕТ, как и еще несколько миллионов солдат. Ко всему злу мира страх – самый верный ключик, Тихон…

Я больше не мог его слушать. Я убежал. Как дети убегают, чтобы выплакаться. И я хотел бы расплакаться, как маленький, но не мог. Я бестолково сидел на берегу речки и бросал в воду камешки.

…по воде, медленно покачиваясь, проплыла мимо меня серая солдатская каска… ее, видимо, принесло течением оттуда, где лилась кровь…

Мирослав был прав и не прав одновременно. С ним хотелось спорить. С ним невозможно было спорить. Мой мир, мою душу будто разорвали на две части. Сокрушили все, что было незыблемо. Представьте, что это для того, кого с детства учили слово Родина писать с большой буквы. Кому внушали, что его страна – островок счастья в диком империалистическом мире…

- Здравствуй! – меня хлопнули по плечу. – Я просить дихь нихьт бросайт в вода штайн – рыба пугать!

Он стоял и миролюбиво улыбался. Немец. Светловолосый, голубоглазый. В длинной белой рубахе и штанах, зеленых на коленках, как у шального мальчишки. С удочкой на плече. Старательно выговаривает русские слова, пересыпая их своей тарабарщиной, и нисколько меня не боится.

- Ты что здесь делаешь? – спросил я первое, что в голову пришло.
- Ихъ… ихъ жить тут… йа… - пожал плечами немец и представился: - Ганс… фройнде звать м-е-нь-йа Гена…


Вечер… тихий вечер… я следил за полетом ночных бабочек. Рядом сидел Ганс-Гена и мучил губную гармошку, высвистывая бодрые немецкие мелодии. Немец был весь в музыке, и ему было не до меня…
Мой мир встал с ног на голову… я сижу тут с немцем… пять минут назад он рассказывал мне немецкие анекдоты, в которых я ни черта не понимал, и сам же над ними смеялся. А его речь, где немецкие и русские слова мешались в одну кучу, меня уже не злила, а забавляла…
...Хитро поглядывая на меня, Ганс начал играть на гармошке наш гимн… я ему подпел…

Парадокс… немец и русский… да в сущности вроде и не парадокс… Быть может, в первый раз в жизни я подумал, что он такой же человек, как и я. Я бы на все Родины сейчас плевал с высокой колокольни… Вот за что мне ненавидеть Ганса? А ему меня?

- Ганс, у тебя дети есть? – спросил я его… гимн оборвался, и тишина заполнилась ночным стрекотанием.
- Дети… киндер… йа… - загрустил немец. Больше мы в тот вечер ни слова друг другу не сказали…


- Я ухожу, Мирослав, - сообщил я ему утром. – И ребятам скажу, чтоб тоже шли.
- Не надо, Тихон, - спокойно сказал он, - воевать бессмысленно, ты же понимаешь.
- Я понимаю, - сказал я сурово, - но я понимаю еще и что двое моих сыновей воюют, трое младших, жена и мать умирают с голоду. Я должен воевать. Быть здесь, сейчас, пить молоко, вокруг костра плясать, когда им плохо… Быть здесь, когда мою страну разрывают на части… страну, которая вырастила и воспитала меня… нет, я не могу. Прощай…


Ребята пошли за мной. Все двадцать. Я шел гордый, как идиот, потому что, как мне казалось, победил свою главную слабость… Я не жук. Я вижу дальше маленькой деревушки. У меня есть семья. У меня есть страна…

Я воевал еще три года… Потом настал тот день, когда я уже ковылял домой потихонечку, опираясь на самодельный посох. Я видел гарь, пустоту, разъезженную дорогу… но я шел домой…
Меня встретила тишина. Сначала я не поверил. Как потерянный ребенок, я ходил от дома к дому, стучал в заколоченные двери, заглядывал в окна, черные и пустые, как глазницы черепов… Потом упал в траву и зарыдал…
А возле моего дома вырос небольшой муравейник… Я посмотрел на него, и микромир снова поглотил меня… я увидел войну: рыжие муравьи грызли и терзали черных, залезали в их норы, таскали их детей – белесых и беспомощных личинок… Наверно, один из этих маленьких черных был я… и у меня были маленькие челюсти против жвал рыжих солдат… я родился, чтоб таскать соломинки в 10 раз больше своего веса, и всю жизнь бы их таскал, если бы не пришли чужаки…
Но этот черный малец защищал свой дом, как воин, который сотрет в порошок любого, кто осмелится занести меч над его детьми… А я… я был за сотни километров от своего дома, пока кто-то убивал и мучил тех, кто мне всех на свете дороже… Что вы! страна, Родина… да зачем вы мне теперь, когда ИХ нет, моих пятерых «киндеров», моей жены, моей матери… Я понял чудака-Мирослава… понял… но слишком поздно…

22.02.03 – 27.03.03 (с) Макарова Ольга (Мильдегард)
 

Понравился рассказ? Поддержите писателя!

А можно просто купить любую книгу